Юрий Преображенский Юрий Преображенский Юрий Преображенский Юрий Преображенский
Биография
Фотогалерея
Секреты мастерства
Размышления
Новости
Женская сборная
Карта сайта
 
 
 
РАЗМЫШЛЕНИЯ

ОСМЫСЛИВАЯ ЖИЗНЬ. НА СКЛОНЕ
Статья в журнале "Физкультура и спорт", NN 1-3, 5 / 2001


    Плеврит, колун и ржавый молот

Родился я в трудном и голодном 1921 году. У мамы не хватало молока, и я орал ночами, не давал ей спать. В школе учился старательно, был круглым отличником, паинькой и к 12 годам заболел экссудативным плевритом туберкулезного происхождения.

Болел тяжело. Температура к вечеру поднималась до 39 градусов. Есть не хотелось. Постепенно я терял силы и ко всему становился безразличным.

Всю весну и лето с неослабевающим упорством мама, детский врач, боролась за мою жизнь. Наконец лечение дало результат: я стал поправляться. И тогда знаменитый профессор-педиатр Георгий Несторович Сперанский, который каждое воскресенье приезжал в Турист (тогда Влахернскую) на свою дачу отдыхать и регулярно (по маминой просьбе) консультировал меня, сказал:

- Ну, Лидия Александровна, с болезнью сына вы справились, но, если хотите, чтобы он дальше рос здоровым, пусть ежедневно занимается физическим трудом, спортом, лыжами.

По тем временам эта рекомендация была неслыханным новаторством, однако моя мама ухватилась за нее и превратилась из очень доброго человека в непреклонного.

- Пилить и колоть дрова на две наших печки теперь будешь ты, - сказала она мне. - Володя к колуну пусть не прикасается.

Володя - мой младший брат. С дровами расправлялся очень ловко. Он вообще любил физический труд и постоянно помогал больничному дворнику: пилил, колол дрова, косил, пахал, запрягал и распрягал лошадь, скакал на ней верхом и мог подтянуться на перекладине 16 раз, а я - ни разу!

Вначале эта рутинная работа приносила мне много огорчении: колун выскакивал из рук, поленья не кололись. Иногда Володя помогал, показывал, куда и как ударить по полену.

Из-за спаек, которые образовались после плеврита в моих легких, я задыхался, быстро уставал. Но в конце концов мои кости обросли мышцами, спайки немного рассосались, появилась ловкость, и я даже стал получать маленькую радость от беспросветной физической работы. Однако спорт, романтика из книг меня привлекали куда сильнее. Я давно уже пристрастился к чтению Фенимора Купера, Джека Лондона, Майн Рида, мечтал хоть каплю походить на их героев.

В это время летом на Влахернскую, в деревню Свистуха, начал приезжать с друзьями и детьми Василий Романович Живаго - человек-легенда.

В молодости, до революции, будучи сыном состоятельных родителей, он получил возможность с такими же отчаянными сверстниками, как он, пройти пешком всю Экваториальную Африку с запада на восток. Блестяще завершив это путешествие, компания поехала в Америку, пройдя пешком от Аляски до Мыса Горн. Средств на это путешествие (из-за воспитательных соображений) родители не дали, а посоветовали научиться зарабатывать самим. На Аляске они трудились золотоискателями, в Канаде - лесорубами, на Миссисипи - лоцманами, в прериях - ковбоями, в Южной Америке добывали каучук.

С приездом в наши края большой семьи Живаго на пойме живописной речки Яхромы стали появляться люди, совершенно несвойственные этим местам: атлетически сложенные, гибкие, загорелые. Они плавали незнакомым стилем кроль (вместо доморощенных саженок), ныряли с обрывов в омуты, крутили сальто.

Пришло время, и я познакомился с племянником Василия Романовича - Андреем Куприяновым (самого Живаго я не видел, в тридцать пятом году его вызвали на Лубянку, откуда он не вернулся). Андрей занимался единоборствами, был сложен атлетически, имел настоящие гантели. Я вместо гантелей нашел пятикилограммовый ржавый молот без ручки и упражнялся с ним, ни дня не пропуская.

Позже старший сын Василия Романовича Никита, заметив наши невероятные старания, устроил Андрея и меня в секцию академической гребли - к самому прославленному одиночнику Александру Долгушину. Года через полтора мы с Андреем стали чемпионами Москвы в разряде клинкеров.

Как одно мгновение пролетело на "Стрелке" счастливое лето 1940 года. Осенью (после окончания десятилетки) меня призвали в Военно-Морской Флот, в Кронштадт, в школу связи.

В то время в этой школе бытовало представление, что физические нагрузки, к которым я привык, мешают радисту быстро и точно передавать "ключом" азбуку Морзе. Вес мой с 75 кг скакнул до 82 кг, тренированность растаяла, самочувствие снова стало отвратительным. А напротив нас была "школа оружия", где во дворе стояли брусья, перекладина, лежали двухпудовки. С ними ребята из этой школы, собравшись вечерами, упражнялись.

Я тоже стал наведываться туда. Но командир нашего взвода, узнав об этом, дал два наряда вне очереди. С настойчивостью, достойной лучшего применения, он отлавливал меня на спортивной площадке, наказывал и приговаривал:

- Я сделаю из тебя радиста либо арестанта.

Но тут грянула война, и все перевернула: меня (после проверки зрения) отправили дальномерщиком на канонерскую лодку "Нора", спешно переоборудованную из гражданского судна.

Командование Балтийским флотом предполагало, что личный состав новой Ладожской флотилии успеет пройти предварительную стажировку. Но судьба приготовила другую участь. Очень скоро мы оказались в эпицентре битвы за Ленинград.

6 сентября 1941 года немецкий воздушный десант высадился на Ивановских порогах, перерезал Неву и, быстро расширяя плацдарм (и получив подкрепление), занял Шлиссельбург. Кольцо блокады вокруг Ленинграда почти замкнулось. Единственной дорогой, через которую еще можно было снабжать город и весь Ленинградский фронт, оставалась узкая полоса южного побережья Ладожского озера.

Из Северной Африки на Ладогу спешно была переброшена 2-я воздушная армия немецкого генерала Роммеля с задачей: уничтожить корабли Ладожской военной флотилии!

Это было тяжелейшее время для наших кораблей. Согласно записям в вахтенном журнале канонерской лодки "Нора", с сентября до начала декабря сорок первого года ее бомбили 94 раза. Но благодаря искусным маневрам нашего капитана (кадрового военного), корабль избежал прямого попадания. Правда, осколками от авиабомб было выведено из строя 25 процентов личного состава.

Погода становилась все суровее, шторм следовал за штормом. В ноябре ударили морозы. Прибрежная часть покрылась льдом. И мы получили приказ:

"Всем кораблям флотилии, не дожидаясь ледокола, пробиваться самостоятельно к западному берегу, в бухту Морье".

Озеро то покрывалось шугой и сплошным льдом, сжимая нас, и тогда казалось, что мы так и останемся здесь до весны, то ветер менял направление и появлялись полоски чистой воды. Мы проходили несколько километров, и нас снова сжимало дрейфующим льдом. Обшивка корабля трещала.

Больше всего мы опасались, что нас унесет вместе со льдом на север к финнам и там мы зазимуем. А тогда чем отапливать корабль, где добывать пищу, как выжить под боком у врага? Но наш командир пробивался и пробивался в бухту Морье. До нее было так далеко, что даже в свой дальномер, который увеличивал в 28 раз, я не мог разглядеть берег. Но тут подул сильный западный ветер, и лед начало относить к середине озера. Появилась чистая вода. И вечером, раздвигая носом льдины, мы вошли в долгожданную бухту Морье, бросили якорь.

Ночью грянул мороз, и корабль вмерз до весны, потеряв способность маневрировать, увертываться от бомб. Казалось, мы станем легкой добычей для немецких бомбардировщиков. Но немецкие моторы вдруг почти повсеместно умолкли: синтетическое топливо в мороз не работало, а настоящий бензин и керосин немцы были вынуждены экономить.

Теперь я понимаю, что это был рискованный эксперимент, но тогда мне просто хотелось двигаться. Двигаться - и все тут, интуитивно веря в свою правоту.

Дело в том, что блокада Ленинграда и прилегающих к нему районов неотвратимо приближалась к своему пику. Пайки срезали до минимума и экипажам кораблей, вмерзших в лед. Люди голодали, экономили силы и почти ни о чем, кроме еды, не могли думать. Мне же мои товарищи по кораблю, крутя пальцем около виска, прочили быструю и неминуемую смерть от истощения и цинги. Почему? Да потому что, когда корабль вмерз, я отыскал на нем беговые лыжи.

Еще когда мы плавали и о зиме не думали, наш корабль перебрасывал снаряжение для какой-то наземной части. В нем были и лыжи, плохонькие, бывшие в употреблении, но наш боцман, мужик хозяйственный, припрятал несколько пар для нужд корабля. Теперь я вспомнил о них, выбрал пару получше, выстругал рубанком, отрегулировал по своим флотским рабочим ботинкам полужесткие крепления. И стал ждать снега.

Какое же это было наслаждение, когда он выпал, я встал на лыжи, заскользил! Голова от голода и радости немного кружилась, иногда и страх подступал:

"Экспериментатор, что делаешь? Остановись!" Но я поглощал километр за километром и не мог остановиться. Наконец понял: надо возвращаться. На следующий день не умер и проложил лыжню в 15 километров вокруг всех наших вмерзших кораблей. Так и стал бегать по кругу, ни дня не пропуская.

На мостике холодно - минус 25-30 градусов с ветерком. За четыре часа вахты промерзаешь до костей. Все мои сменщики по вахте, только отстоят ее, бегут скорее в кубрик, где топится буржуйка, ложатся одетыми в постель, накрываются одеялом и тулупом, пытаются согреться. А я после вахты вбегал в холодный кубрик, сбрасывал тулуп, брал лыжи и скользил на них по своему 15-километровому кругу. Вскоре мне становилось тепло, потом - почти жарко.

Движение согревало и делало мои мышцы эластичными и сильными, а меня - деятельным, энергичным, уверенным в себе.

И поскольку мой 15-километровый круг обходил все вмерзшие корабли, а не только нашу "Нору", вскоре пополз слух, что какой-то матрос, скорее всего псих, хочет побыстрее "сыграть в ящик". Теперь я понимаю, почему "не сыграл". Более того, переносил хроническое недоедание легче сослуживцев, которые лежа берегли энергию. Мышечные напряжения и глубокое дыхание на морозе активизировали обменные процессы, позволяли моим клеткам эффективнее использовать мизерные порции нашего питания.

Дизайн и хостинг
"Компания Контакт", г. Дубна
master@dubna.ru