Юрий Преображенский Юрий Преображенский Юрий Преображенский Юрий Преображенский
Биография
Фотогалерея
Секреты мастерства
Размышления
Новости
Женская сборная
Карта сайта
 
 
 
РАЗМЫШЛЕНИЯ

ОСМЫСЛИВАЯ ЖИЗНЬ. НА СКЛОНЕ
Статья в журнале "Физкультура и спорт", NN 1-3, 5 / 2001


    Как я стал почтальоном

Когда корабли вмерзали в лед, доставка почты становилась нешуточной проблемой. И чем дальше вмерзнешь, тем сложнее.

Доставлял почту на нашу "Нору" по совместительству корабельный санитар - человек пожилой, совершенно неспортивный. Уйдет - и нет его неделю. Злые языки поговаривали, что у него на берегу зазноба: чего от нее спешить?

Новый комиссар однажды больше часа простоял в мороз на капитанском мостике, смотрел, как я "кручу" свой круг в 15 км. Спросил у сигнальщика: кто, мол, такой?

- Дальномерщик с нашей канонерки.

- И часто он так?

- Каждый день: вахту отстоит и бегает.

- Не пьет?

- Свою законную чарку, когда бои, отдает другим. Не притрагивается.

Только я вошел в кубрик, лыжи поставил, хотел чуть передохнуть - вбегает вестовой:

- Дальномерщик, к комиссару, в кают-компанию. Бегом!

Вхожу. Комиссар спрашивает:

- Говорят, ты каждый день так бегаешь? Сердце у меня упало: "Ну, - думаю, - накрылись мои лыжи. Запретит". Стою, переминаюсь с ноги на ногу.

- И чарки своей не пьешь?

- Не пью.

- Что так?

- До войны спортом занимался. Если жив останусь, снова им займусь.

- Молодец!.. А сколько тебе надо времени, чтобы до почты в Морье дойти на лыжах и назад вернуться?

Я насторожился: "Неужели он меня хочет сделать почтальоном?"

- Если в девять утра выйду, к вечеру вернусь.

- Ну ты даешь!.. Завтра сможешь попробовать?

- Конечно! - А сам соображаю: "23 километра туда и 23 обратно, по целику, по бездорожью, одолею ли?" Вспомнил, как в Кронштадте, в школе радистов, по приказу бежал в мороз кросс 30 километров и сдох на полпути: бегу и не могу согреться на ходу... Но теперь-то я другой, тренированный. Вон из какой переделки только что выбрался, когда финские "фокеры" мою лыжу перебили.

Комиссар словно уловил мое сомнение:

- Да ты не горячись. За сутки обернешься - будет хорошо. Нам почтальон надолго нужен.

В кубрике не сразу смог уснуть в тот вечер. Утром встал, осмотрел лыжи, попил чаю с сухарем, хотел уже идти - навстречу корабельный кок со свертком:

- Здесь твой хлеб. Дорога дальняя. А ужин на кухне будет тебя ждать, когда вернешься.

Эта неожиданная забота кока, всегда такого неприступного для нас, матросов, меня удивила и растрогала. Я понял, что вдруг стал для многих очень нужным человеком. Письма из дома всех волнуют.

Беру сумку с письмами, надеваю лыжи, в путь. Дорогу выбрал более длинную, но более надежную - по берегу, через лес. Лес еловый и сосновый на болотах. Пахучий! Дорога твердая, утрамбована ногами и машинами, идущими на передовую и с передовой. Часа через два вышел на лед озера - пошел прямиком к селению Морье. Минут через сорок снял лыжи у почты, отдал свои письма, взял пришедшие из дома. Отдохнул - и в обратный путь.

На следующий день опять за почтой. И так всю зиму по 46 км в день. Непередаваемое ощущение отличнейшей спортивной формы и свободы!

Когда же кончилась зима, лыжи ушли из моей жизни и вместо них снова вернулась жестокая война: вражеские бомбардировщики, пойманные мною в дальномер, определение кабельтовых (расстояния) до них, шелест накрывающих осколков. Однако теперь, как только корабль вставал на рейд, я, корабельный почтальон, брал сумку с письмами и бежал по берегу до почты. С наслаждением!

В конце 1944 года Финляндия капитулировала. Наш корабль оказался в Хельсинки. И оттуда на нашу базу в Портколауд я ездил на трофейном велосипеде: 40 км - туда, 40 - обратно. Своих ни разу не подвел. Ну а зимой за те годы, чего только в пути со мной не случалось. Несколько раз в мороз, пургу терял направление, влетал в припорошенные свежие воронки от авиабомб. Когда в первый раз, вдоволь нахлебавшись, выбрался с лыжами на лед, решил: конец, замерзну! Лыжи кое-как от наледи очистил, побежал. Отжимать одежду? Такой дурацкой мысли и в голову не приходило: вмиг одеревенеешь! Беги, пока внутри еще тепло осталось, словно последний уголек в костре: на него дуешь - он горит, кончил дуть - погаснет, почернеет...

Но вскоре, на бегу, я понял, что замерзшая одежда лучше сохраняет в глубине тепло - не пропускает лютый ветер... Только добеги до корабля, не заблудись, не остановись на полпути!

Однако у раскаленной докрасна "буржуйки" мне приходилось всякий раз ждать минут пятнадцать-двадцать, пока не отмякнет ледяной наружный панцирь. Мороз же намертво фиксировал брюки в позе бегуна на лыжах с согнутыми коленками и не позволял ни разогнуть ноги, ни сбросить на пол мокрую одежду.

Апрельское солнце сгоняло снег. Даже в лесу его почти не осталось. Но толстый ладожский лед, образовавшийся после суровой зимы, продолжал намертво сковывать корабли. По такому льду можно было еще долго скользить на лыжах и доставлять почту. Однако для груженых автомашин лед, рыхлея, становился опасным: то там, то тут они проваливались под него. И вскоре снабжение Ленинграда продовольствием по Дороге жизни полностью прекратилось.

Наконец 28 мая 1942 года подул теплый южный ветер, лед стал ломаться, отходить от берегов. И две канонерские лодки "Бурея" и наша "Нора" снялись с якорей - направились из бухты Морье к пирсам селения Кабона на заправку.

Пришвартовались. Большая часть экипажей тут же направилась в глубь пирса за углем. Я же готовился заступить на вахту. Сидел на площадке около своего дальномера и завтракал: грыз ржаной сухарь и запивал его кипятком.

Солнце уже поднялось, ласкало, припекало. Небо синее, ни облачка.

И тут до слуха донесся характерный прерывистый, противный гул мотора "Юнкерса-88". Поднял голову и высоко-высоко увидел серебристый, словно заиндевевший, крохотный самолет, за которым тянулся белый шлейф... Сделав большой круг над рейдом, самолет исчез, будто растворился в голубой дали. Сомнений не было: это разведчик!

Доложил вахтенному офицеру. Тот решил тревогу пока не играть, чтобы не мешать погрузке угля. Чем больше проходило времени, тем сильнее нарастало напряжение и тем внимательнее вглядывался в бездонную глубину неба.

Десять месяцев войны и почти ежедневные бомбежки на воде в течение 1941 года чему-то научили. Из салажонка, который под Валаамом растерянно смотрел через окуляр на трех приближающихся "юнкерсов", я волей-неволей превратился в обстрелянного дальномерщика - точно знал, когда что надо делать: заметил, измерил расстояние в кабельтовых, передал его на командный пункт; там твои данные мигом обработают и передадут артиллеристам для ведения прицельного огня. Ну а дальше, после "энного" замера, когда бомбы с воем полетят вниз, пластайся на бронированном щите, не шевелись.

Наш дальномер ведь стоял на крыше бронированной рубки капитана, штурмана и рулевого, которые управляли кораблем и вели бой. Конечно, от прямого попадания бомбы никакая броня бы не спасла, но прямое попадание при нашем капитане маловероятно, а от осколков броня оберегала. Для нас же бронированная крыша - единственное спасение от осколков: не успел распластаться, как лягушка, и пропал!

Между прочим, этому искусству нас обучил наводчик Троицкий - портной из Торжка. Он был вдвое старше нас, воевал еще в гражданскую, и нам казался в свои сорок три года чуть ли не глубоким стариком. "Как только "юнкере" вошел в пике, - говорил он, - ложись, пластайся, твои кабельтовые ни пулеметчикам, ни артиллеристам не нужны, они бьют по-зрячему, прямой наводкой".

Троицкий вообще обладал удивительной цепкостью и силой убеждения. Когда из-за скудного блокадного пайка у кого-нибудь во время разлива черпаком полупустой баланды сдавали нервы и глаза загорались нездоровым блеском, рука нацеливалась на порцию, где вроде больше, он спокойно останавливал:

- Думаешь, этой малостью наешься? Дольше проживешь?.. Не теряй человеческое лицо!

...Солнце еще выше поднялось, еще сильнее слепило, а налета все не было и не было. Я даже начал сомневаться в правоте своего предположения. И вдруг слева на берегу бешено забили наши зенитные батареи. Запрокинул голову и под самым солнцем увидел белые клочки разрывов. Однако по кому бьют - разглядеть не мог.

В это время с погрузки угля, запыхавшись, прибежал Троицкий. Навел. Я сел за свой окуляр и только тогда увидел, что из-под самого солнца боевым курсом на нас движется целая армада "Юнкерсов-87" - немецких пикирующих бомбардировщиков.

На корабле еще играли боевую тревогу, а мы уже вовсю работали: считал и, определял и расстояние до первого; Я насчитал 29, потом выяснилось - 31. А дальше все замелькало с невероятной быстротой. Ведущий вошёл в пике, сбросил бомбы. Я еле успел соскочить с дальномера и распластаться на середине нашего щита. Первые четыре бомбы взорвались по правому борту, где-то совсем рядом. Затем снова вой и снова разрывы.

Осколки теперь уже не свистели, а нежно шелестели над нашими телами, как бы предупреждая: "Голову не поднимай. Умрешь!"

И тут кто-то жестко толкает меня сапогом в бок:

- Чего разлегся? Вставай! Мерить надо, а не лежать.

Оглядываюсь: старший лейтенант, новый командир БЧ-2. Пришел к нам зимой с береговой зенитной батареи. В бою на корабле в первый раз. Наших неписаных правил не знает. Боевой офицер, жесткий, требовательный.

И в этот момент новый взрыв бомб заставляет меня снова прижаться к холодному щиту. Лежу, а мысли работают: "Не встану, обвинит в трусости и в назидание другим накажет, может отправить и в штрафную роту, может расстрелять на месте. А встану - осколки мигом срежут... Лучше не вставать: штрафная будет позже..." И я лежу, словно приклеенный к крыше нашего бронированного мостика. Новый взрыв. Еще сильнее, ближе. Пришвартованный корабль содрогается, будто в агонии. И вдруг что-то тяжелое опускается на мои ноги. Оглядываюсь: старший лейтенант стоит на коленях на моих ногах. "Ага, - думаю, - и ты испугался".

Но в этот же миг чувствую: что-то теплое и липкое течет по моим ногам. Приподнимаюсь: лицо у старшего лейтенанта восковое, взгляд остекленевший. "Что с вами, старший лейтенант?.." Молчание... Командир БЧ-2 мертв... Осколок, величиной с тарелку, прошел через живот и вышел сзади позвоночника... И снова взрывы бомб, и снова головы прижимаются к щиту. Кажется, взрывам конца не будет. Однако, как ни странно, корабль наш на плаву, не тонет.

Наконец взрывы стихают. Я понимаю, что можно встать. Слева стонет, истекая кровью, раненный навылет в грудь телефонист. Поворачиваю голову направо: остановившимся взглядом на меня смотрит радист Харитонов с соседней канонерской лодки "Бурея". Мы вместе учились в школе связи в Кронштадте. Взрывная волна сорвала с него одежду и совершенно голого забросила на леера нашего мостика. Ни одной раны, ни одного кровоподтека на его теле нет. Но он тоже мертв. Лишь часы тикают на его руке.

Вся палуба корабля и мостик забросаны яблоками и еще чем-то белым, никак не могу понять: чем? В этот момент рядом со мной появляются Троицкий и командир нашего отделения Саенко. Троицкий поддерживает Саенко, а у того каска сорвана, лицо в крови, а на голове что-то белое. Черепная кость? Мозги? Саенко стоит на ногах, не падает. "Наверное, сгоряча, - думаю. - Сейчас упадет". Троицкий в ужасе поддерживает командира и старается, пока он не потерял сознание, отвести его в корабельный лазарет. Но Саенко упирается, говорит, что он здоров.

Кругом кровь. Отверстия для стока воды с мостика засорились, кровь запеклась и не уходит. Ее приторно-сладковатый запах может свести с ума. Но я пересиливаю себя, наклоняюсь и подбираю окровавленный кусочек чего-то белого: наверное, мозгов Саенко - и вдруг обнаруживаю, что это ... обыкновенное сливочное масло. Дотягиваюсь со страхом до головы Саенко - и там тоже масло. Я говорю об этом Саенко и Троицкому. Мы истерически смеемся.

Саенко цел: из маленькой ранки надбровью сочится кровь, которую он размазал по всему лицу. Самолеты улетели. На озере оглушительная тишина. Лучи солнца прогревают воздух. Становится жарко, словно летом.

С правого борта бомба попала в погреб со снарядами "Бурей". Он рванул, но его вовремя затопили водой и предотвратили большое несчастье. Вторая бомба попала в пирс между нами и "Буреей". Там в штабелях лежали продукты для госпиталей, и весь наш корабль забросан кусками сливочного масла и яблоками. Таких деликатесов никто из нас давным-давно не видел.

Наконец мы выбираем швартовы, отходим на середину рейда и встаем на якорь. Теперь, если снова налетят вражеские самолеты, мы можем маневрировать.

К борту подходит буксир, забирает убитых и раненых. Начинается генеральная уборка корабля. Запах крови все равно преследует нас. Но ничто не может остановить голодных матросов, у которых начиналась цинга: мы собираем раскиданные по всему кораблю яблоки, едим их и набираем впрок.

В девять вечера на отмытом корабле причаливаем к краю пирса. С берега к нам приходят гости - необстрелянные пехотинцы, которых ранним утром нам предстоит перебросить куда-то поближе к боям. Пара молодых лейтенантов и две хорошенькие медсестры пытаются устроиться поудобнее у большой теплой корабельной трубы. В полутьме слышатся смех, вздохи и первые робкие поцелуи.

На берегу цветет черемуха, поет соловей. Его трели разносятся далеко-далеко по застекленевшему озеру...

Юрий ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ
Дизайн и хостинг
"Компания Контакт", г. Дубна
master@dubna.ru